Не было печали, решил я прогуляться до Кремля.

Но вовремя включил радио, где радостно сообщили, что в связи со скоропостижным прилетом американского президента Барака Обамы в Москву Александорвский сад "точечно" перекрыт. Так и вспоминаются незабвенные строки Николая Васильевича: Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?

Из заголовков свежих газет:

- Путин приценился к свинине в Перекрестке
- Путин в галерее Ильи Глазунова давал советы, как рисовать надо ... 
- Ультиматум Путина олигархам бюрократа
- Вот приедет Путин...



... А все началось с того, что Владимир Владимирович Путин попал не на тот спектакль. Было дело в Грибоедове попал он на Грибоедова. Не то, чтобы творение многострадального российского посла в столь значимом для нас стратегическом парт Иране совсем ему не понравилось, но излишние сентименты, насупленная чувственность - все это пришлось не по духу нашему безусловному образцу духовности, который, по слухам, которые плетут злые языцы, и Бориса с Глебом святыми не очень-то считает. Так что, думается, путинское "слезы Чацкого мне непонятны", наряду с гончаровским "миллион разменял на двугривенные" войдет в учебники как классический пример грамотной литературной критики "Горя". И хорошо бы все закончилось слезами Чацкого, но Владимир Владимирович сам сильно расстроился. У него каждая минута на счету, а тут два часа - впустую. И когда он пробегал репертуар глазами нерадивого кремлевского концертмейстер, и когда стоял в общей очереди за билетом целым эскортом партии Россия Неделимая, и даже когда самолично чинно занимал подлежащее место в царской ложе для особо почетных гостей, он думал, что попал на хороший спектакль, социально-значимый, почти нацпроектный спектакль, ну на какой-нибудь такой, про который он николаевским снисходительным тоном мог бы сказать: "Хороша пьеска! Всем досталось, а мне больше всех!" Но спектакль явно не удался и Владимир Владимирович уехал домой в Кремль в прескверном настроении. Всю ночь он не спал, а на утро решил, что раз в одном из лучших московских театров не могут достойно сыграть даже что-нибудь наподобии "Ревизора", значит "Ревизора" надо играть ему самому, пусть и силами небольшой необученной кремлевской труппки. И вот Владимир Владимирович примерил на себе фрак ревизора. Черный, шитый по образцам девятнадцатого века, накрахмаленный фрак делал с Владимиром Владимировичем примерно то же, что небезызвестная "гоголевская" шинель делала с чиновником Башмашкиным, иными словами она делала из Владимира Владимировича Человека. Шинель эта, то есть фрак стал появляться на официальных приемах, щеголять в заграницах и на встречах с заокеанскими партнерами, и всем, всем без исключения внушать респект, уважение и даже страх. Но однажды случилась беда. Владимир Владимирович отправился на очередную встречу с заокеанскими партнерами и надел белый костюм. Отвратительный, белоснежный, молочный костюм. Не известно, что побудило Владимира Владимировича на столь возмутительную измену и конечно, конечно это не могло не оскорбить его старый добрый фрак, который верой и правдой служил своему хозяину. И не только оскорбить, но даже и очень сильно опечалить. И тогда фрак решил мстить. На утро, едва рассвело он потихоньку сползнул с постели, скольнул сквозь приоткрытую дверь и выпархнул наружу, в один из бесконечных кремлевских коридоров. Проведя с полчаса в тщетных поисках выхода, он в конце концов нашел проход и очутился на улице. Яркий дневной свет весело играл на его полах. Никогда, никогда не чувствовал себя фрак так свободно, так раскрепощенно, так празднично. Немного поразмыслив о своей дальнейшей судьбе он справедливо решил, что может пользоваться всеми правами и уважением своего бывшего хозяина: в конце концов он так преданно служил ему и был столь несправедливо отринут... С другой стороны, за время совместной жизни с Владимиром Владимировичем фрак прекрасно освоил его повадки, характер, обращение и, конечно, осанку, потому что она, как известно, является главнейшой гордостью Владимира Владимировича.

***

На вечер газеты объявили, что видели Владимира Владимировича в маленьком захолустном городишке Пикалево. Там (неслыханное дело!) он будто бы лично отчитывал каких-то чиновников, бизнесменов и даже олигархов. Конечно, всем было известно, что в это время Владимир Владимирович находится совсем в другом месте, а именно - на Петербургском Международном экономическом форуме, где решает очень важные дела с заокеанскими партнерами. И все-таки, все-таки пополз слух... На утро мнимый Владмир Владимирович "засветился" в картинной галлерее, где журил какого-то местночтимого художника... 

А сегодня, и это уже решительно переходит всякие границы, Владимира Владимировича якобы заметили в обычном продуктовом магазине. И именно тогда, когда (по всем подсчетам заокеанских кремленологов, китайских конспирологов и даже русских олигархов) он должен был обсуждать новый законопроект с министрами.


Продолжение следует. Мы следим за развитием ситуации. 

Несколько дней назад на радиостанции "Эхо Москвы" была передача, посвященная профессии историка. Стоит ли говорить, что она вызывала у меня большой интерес. Говорили, разумеется, не только об истории, но и о науке вообще. В частности И.Н.Данилевский заметил, что настоящего ученого от ненастоящего отличить довольно просто. Помимо прочего можно посмотреть на его возраст и ученую степень. Историческая наука требует больших временных затрат, поэтому докторскую диссертацию настоящий историк защищает примерно к 50 годам. Если доктору меньше тридцати - стоит задуматься о качестве его работы, замечает Данилевский. При этом мне на ум пришел пример профессора Райли-Смита, который защитил докторскую диссертацию в 26 лет и практически сразу стал консультировать своих младших коллег и даже сверстников, в т.ч. как научный руководитель. И не сказать, чтобы его собственная диссертация была такой уж низкопробной. Даже наоборот. Она перевернула представление историков о военно-монашеских орденах (ведь до Райли-Смита историки думали, как это обычно бывает, что уж про военно-монашеские ордены точно все написано, и прибавить нечего. Так, по крайней мере полагал Сэр Стивен Ранисмен, который тщетно убеждал молодого аспиранта оставить глупую затею). А молодой аспирант просто взял и посмотрел на проблему с другой стороны. И оказалось, что о военно-монашеских орденах историки не знают почти ничего. Не знали, потом узнали. После публикации диссертации Райли-Смита. И было это в далеком 1967 г. И до сих пор на нее ссылаются как на работу наших дней. О судьбе Джонатана Райли-Смита и его вкладе в изучение крестового движения, равно как и исторической науки вообще еще предстоит написать. Здесь я просто попытался показать, что инициатива сама по себе не должна наказываться просто потому, что она - инициатива. Иначе, быть может, наша академия наук так и останется домом престарелых. До скончания веков.  

Повергла в смех реклама, которая твою налево теперь сопровождает каждое новое сообщение в ЖЖ: "Молодая жена продлит вам жизнь".

Увидал сегодня в магазине книжицу: "Учимся дзюдо вместе с Владимиром Путиным". На обложке фото нашего благоверного, где он отрекомендован, как заслуженный мастер спорта, внутри характерные для таких детских книжек картинки. Не знаю, что и думать...

М. А. ВОЛОШИНУ

               Ici — Haut
               (Памяти Максимилиана Волошина)

          1

Товарищи, как нравится
Вам в проходном дворе
Всеравенства — перст главенства:
— Заройте на горе!

В век: «распевай, как хочется
Нам — либо упраздним»,
В век скопищ — одиночества:
«Хочу лежать один» —
Вздох...

          2

Ветхозаветная тишина,
Сирой полыни крестик.
Похоронили поэта на
Самом высоком месте.

Так, даже в смерти своей — подъем
Он даровал несущим.
Стало быть, именно на своем
Месте, ему присущем.

Выше которого только вздох,
Мой из моей неволи.
Выше которого — только Бог!
Бог — и ни вещи боле.
Всечеловека среди высот
Вечных при каждом строе.
Как подобает поэта — под
Небом и над землею.

После России, где меньше он
Был, чем последний смазчик —
Первым в ряду — всех из ряда вон
Равенства — выходящих:

В гор ряду, в зорь ряду, в гнезд ряду,
Орльих, по всем утесам.
На пятьдесят, хоть, восьмом году —
Стал рядовым, был способ!

Уединенный вошедший в круг —
Горе? нет, радость в доме!
На сорок верст высоты вокруг —
Солнечного да кроме

Лунного — ни одного лица,
Ибо соседей — нету.
Место откуплено до конца
Памяти — и планеты.

          3

В стране, которая — одна
Из всех звалась Господней,
Теперь меняют имена
Всяк, как ему сегодня

На ум или не-ум (потом
Решим!) взбредет. «Леонтьем
Крещеный — просит о таком-
то прозвище».— Извольте!

А впрочем — что ему с холма
Как звать такую малость?
Я гору знаю, что сама
Переименовалась.

Среди казарм, и шахт, и школ
Чтобы душа не билась —
Я гору знаю, что в престол
Души преобразилась.

В котлов и общего котла,
Всеобщей котловины
Век — гору знаю, что светла
Тем, что на ней единый

Спит — на отвесном пустыре
Над уровнем движенья.
Преображенье на горе?
Горы — преображенье!

Гора, как все была: стара,
Меж прочих не отметишь.
Днесь Вечной Памяти Гора,
Доколе солнце светит —

Вожатому — душ, а не масс!
Не двести лет, не двадцать,
Гора та — как бы ни звалась —
До веку будет зваться
Волошинской.

          4

— «Переименовать!» Приказ —
Одно, народный глас — другое.
Так, погребенья через час,
Пошла «Волошинской горою»

Гора, названье Янычар
Носившая — четыре века.
А у почтительных татар:
— Гора Большого Человека.

          5

Над вороным утесом —
Белой зари рукав.
Ногу — уже с заносом
Бега — с трудом вкопав

В землю, смеясь, что первой
Встала, в зари венце —
Макс! мне было — так верно
Ждать на твоем крыльце!

Позже, отвесным полднем,
Под колокольцы коз,
С всхолмья да на восхолмье,
С глыбы да на утес —

По трехсаженным креслам:
Тронам иных эпох —
Макс, мне было — так лестно
Лезть за тобою — Бог

Знает куда! Да, виды
Видящим — путь скалист.
С глыбы на пирамиду,
С рыбы — на обелиск...

Ну, а потом, на плоской
Вышке — орлы вокруг —
Макс, мне было — так просто
Есть у тебя из рук,

Божьих или медвежьих,
Опережавших «дай»,
Рук неизменно-брежных,
За воспаленный край

Раны умевших браться
В веры сплошном луче.
Макс, мне было так братски
Спать на твоем плече!

(Горы... Себе на горе
Видится мне одно
Место: с него два моря
Были видны по дно

Бездны... два моря сразу!
Дщери иной поры,
Кто вам свои два глаза
Преподнесет с горы?)

...Только теперь, в подполье,
Вижу, когда потух
Свет — до чего мне вольно
Было в охвате двух

Рук твоих... В первых встречных
Царстве — и сам суди,
Макс, до чего мне вечно
Было в твоей груди!

Пусть ни единой травки,
Площе, чем на столе —
Макс, мне будет — так мягко
Спать на твоей скале!

Долго думал, как бы подоходчивее выразить, что произошло в 1204 г. Кажется, наконец нашел слова.

В 1204 г. Терновый венец стал couronne d'epines

Этим всё сказано.

Написано с месяц назад, надо было выдержать немножко

Поэт не может быть не трупом

Поэту всё разрешено

Он оставляет только срубы –

Но прорубает в мир окно

Он заставляет поколенье

Погрудь погрязшее в боях

Искать пути для отчужденья

И упоения размах

Он оставляет мир заикой

Он вечен, как Медовый Спас,

Он исторгает наши крики

Из тел самолюбивых нас

Поэт уходит слишком рано

И поражает только гимн

С которым глупые профаны

Играют реквием над ним

Актер без режиссера - что птица на воле. Летит, сама не знает куда. Режиссер без актера - что певец, лишенный голоса.

Недавно на русском языке был опубликован замечательный труд французского историка А.Демюрже, посвященный последнему магистру ордена тамплиеров. Думаю, интересно узнать, как эту книгу оценили коллеги профессора Сорбонны.

Рецензия на книгу А.Демюрже "Jacques de Molay. Le crepuscule des templiers" (Biographie Payot, 2002)

д-р А.Дж.Фори (Даремский университет)

Алон Джон Фори - ведущий специалист по истории военно-монашеских орденов. Он защитил диссертацию в Оксфорде по теме "Тамплиеры в Арагонском королевстве" и преподавал в Оксфордском и Даремском университете. Его перу принадлежит несколько монографий и множество статей по истории крестовых походов и орденов. Среди них: "Военно-монашеские ордена. С 12 по начало 14 в." (1992) и "Падение тамплиеров в королевстве Арагон" (2001).

Если бы Жак де Моле не имел несчастья возглавлять орден Храма в тот момент, когда Филипп IV приказал арестовать тамплиеров во Франции, в 1307 г., его карьера, наверное, не привлекала бы столько внимания. Согласно собственному показанию Моле, он вступил в орден около 1265 г., но о его деятельности до избрания на пост магистра в 1292 г. почти ничего не известно: в эти 27 лет он не упоминается в документах в качестве сановника ордена, будь то на Востоке или на Западе. От 15 лет пребывания Моле у власти (до 1307 г.) до нас дошло всего 27 писем, где присутствует его имя, некоторые из которых состоят всего из нескольких строк и касаются относительно маловажных вопросов. Внимательно исследуя тот материал, который все же сохранился, Демюрже, тем не менее, смог дать свежие объяснения  ряда проблем. Он небезосновательно сомневается в том, что избрание Моле означало победу той группировки, которая выступала за военные действия и независимость над той, что больше верила в дипломатию и была готова смириться с влиянием французского короля, и показывает, что Филипп IV не мог покушаться на выборы. Он исправил хронологию поездки Моле на Запад, начавшейся в 1293 г., и перенес армянскую кампанию с 1292/3 гг. на 1298/9. Также Демюрже справедливо подверг сомнению утверждения, что Моле намеревался установить штаб-квартиру на острове Руад, который принадлежал ордену  несколько лет в начале 14 в. или в северной Валенсии, где тамплиеры приобрели значительные владения и где во время его правления был воздвигнут замок в Пенисколе. В то же время, больше света на способности и характер магистра мог бы пролить более детальный анализ двух его меморандумов, касавшихся планов крестового похода и объединения орденов, особенно если учесть, что суждения этого историка по последнему вопросу уже подвергались критике. Но чтобы разрешить многие вопросы, связанные как с правлением Моле до 1307 г., так и с процессом,  приходится обращаться к утверждениям и комментариям, сделанным свидетелями и комментаторами во время процесса, а они зачастую очень неясные, двусмысленные и сомнительные. Любая попытка оценить деятельность Моле до 1307 г. (в том числе и предполагаемое намерение магистра реформировать орден), будет носить в основном умозрительный характер, то же касается попыток объяснить его непоследовательность и долгое молчание во время процесса. Предложенное описание личности Моле опирается на скудный материал. Он предстает перед нами как человек скромный, но в то же время, иногда высокомерный и бескомпромисный, среднего ума, но здравого рассудка, не лишенный проницательности и дипломатического мастерства. Все это вместе взятое не может привести какому-то однозначному выводу. Также из-за недостатка данных, большую часть книги составляет фоновая информация: она относится к жанру «жизнь и эпоха», где «жизнь» занимает лишь ограниченное пространство. В некоторой степени это оправдано, т.к. книга предназначена не только для ученых и студентов, и тот факт, что признанный специалист создал легко читаемую и довольно доброкачественную работу, нацеленную на широкую аудиторию, заслуживает похвалы. Однако, большинство ученых коллег усомнится в правомерности утверждения, что отречение от Христа и осквернение креста действительно имели место во время приема новобранцев в орден: книга не дает серьезного повода поставить эту тему под вопрос.